14 Июня 2017 г.

Нужен ли России свой глобальный проект?

Нужен ли России свой глобальный проект?

После распада СССР авторитет России как мирового центра силы оказался подорванным. Коллективный Запад отводил России роль не более чем регионального лидера и сырьевого источника. Для усиливающегося и модернизирующегося Китая Россия, кроме источника энергоресурсов, выступает еще и широким пространством с потенциальным развитием логистики. Тем не менее, Россия смогла не только сохраниться, но и накопить значительный потенциал в последние годы. Белорусский философ Алексей Дзермант вступает в полемику с российскими аналитиками и философами, так как убежден, что на следующем этапе без формулирования глобальной миссии Россия не сможет играть на равных с Запалом и Китаем.

В российском дискурсе международных отношений активно обсуждается осмысление новой геополитической роли России, ее целях на глобальной арене и пределах возможностей. Анализируя эти дискуссии, происходящие вокруг основных «фабрик мысли» и изданий можно, как нам представляется, выделить их определенную канву и направленность, если угодно, «судьбоносность», поскольку очевидно, что их содержание напрямую отражается уже сейчас и будет отражаться в дальнейшем на реальной внешнеполитической практике Российской Федерации.

Отказ от миссии


Общим трендом этих дискуссий, ключевых программных текстов, бросающимся в глаза стороннему наблюдателю, является обоснование отказа России от какой-либо глобальной миссии или роли. Конечно, речь идет об идеях и текстах молодого поколения российских аналитиков и экспертов.

Заинтересованный читатель, желающий опровергнуть наш тезис, наверняка может дать ссылки на работы Александра Проханова, Александра Дугина или Сергея Кургиняна, пропитанные «мессианским» пафосом. Но в данном случае это ничего не доказывает, поскольку, как нам представляется, все эти авторы уже из другой эпохи, а их более молодые коллеги в самом ближайшем будущем будут наращивать свое влияние на формирующие политику круги, предлагая вместо поэзии и метафизики картину мира, основанную на реализме и прагматизме, что делает именно их теории и модели гораздо более приемлемыми для практиков во власти.

В записке влиятельного международного дискуссионного клуба «Валдай» Николай Силаев и Андрей Сущенцов, на наш взгляд, совершенно точно диагностируют самопозиционирование современной России на международной арене:

«Если Советский Союз был континентальной империей, осмыслявшей себя в перспективе глобальной исторической миссии, то современная Россия – это почти гомогенное по составу населения государство, управляемое прагматичным на грани цинизма политическим классом, лишенное идейных грез, которое не собирается звать мир к светлому будущему, но и свое в этом мире намерено взять. Парадоксальным образом это государство, во многих отношениях более слабое, чем Советский Союз (меньше территория, население, армия, доля в мировом ВВП), сумело обрести и удерживает роль одного из мировых лидеров, успешно оспорившего гегемонию Запада во многих чувствительных для него областях. […] Возможно, именно отсутствие определенного идеологического выбора, состоявшийся отказ от мессианства и позволяют России поддерживать ее высокий геополитический статус, затрачивая на это меньше ресурсов, чем это делал Советский Союз».

Авторы видят некую причинно-следственную связь между отказом от глобальной миссии России, особенно в его последней, советской версии, и «высоким геополитическим статусом», который якобы позволил «перенести фронт противостояния с Западом дальше от своих границ».

Михаил Ремизов еще более четко артикулирует скептическое умонастроение в отношении глобального русского проекта:

«Россия не раз ставила свои интересы на службу той или иной глобальной миссии. […] Можно сказать, что лучшие свои годы – после победы соответственно в Первой и Второй Отечественных войнах, на пике военного и политического влияния – страна посвятила себя «человечеству» (т.е.  реализации определенной  концепции глобального сообщества). Такое никогда больше не должно повториться»[1].

Для Ремизова наиболее предпочтительным примером внешнеполитического поведения является Турция, отказавшаяся от неподъемного «имперского бремени» в пользу строительства национального государства. По его мнению, лишь укрепившись в качестве такового, в том числе, собирая из обломков поверженной империи этническое ядро, у России есть шанс на восстановление былого влияния.

Андрей Цыганков также критически рассматривает советский опыт и глобальную перспективу:

«Используя уже введенные в общенациональный дискурс идеи «государства-цивилизации» и консервативной державы, нужно создать такой образ страны, который вберет в себя лучшие компоненты российских ценностей без излишнего их противопоставления Западу. Кстати, за исключением советского периода Россия никогда не формулировала свои ценности как антизападные. […] После консолидации своей цивилизационной субъектности Россия сможет вернуться к активной роли в международных делах. Возвращения к принципам (нео)советского или державного глобализма не будет…»[2].

Сергей Караганов, используя в качестве метафор, описывающих внешнеполитическую позицию России, города, связанные с победами и поражениями русского оружия, формулирует желаемую модель отношений России и других мировых игроков:

«Похоже, что проигранные Аустерлиц, (дважды) Смоленск, с огромным трудом выигранные Бородино, Сталинград и Курск позади. Если так, то лучше не идти на Париж, как в 1814-м, или на Берлин, как в 1945-м. А прямо в Вену 1815 года, заканчивая миром и новым консервативным, но устремленным в будущее «концертом наций», строя структуру управления для нового мира».

«Вена 1815 года» в качестве желаемой цели означает, видимо, включение России на равных условиях, прежде всего, с коллективным Западом, в систему договоров и обязательств, а также участие в решении судьбы некоторых государств и территорий.

Резюмируя все эти мысли, можно выделить в них ряд общих черт, в той или иной степени разделяемых почти всеми упомянутыми авторами:

1. Глобальной миссии, проекта у России нет и его не должно быть.

2. Советский опыт глобального проектирования оценивается негативно.

3. Россия должна цивилизационно или национально «сосредоточиться» и на этой основе искать возможности раздела сфер влияния или даже «большой сделки» с ведущими мировыми игроками (Запад, Китай).

Такой подход определяется как «консервативный» (Сергей Караганов) или «цивилизационный» (Борис Межуев) «реализм». При этом можно отметить, что в своем генезисе он восходит к концепции Вадима Цымбурского «Остров Россия», предлагающей геополитическую модель «ухода в себя»: с отказом от глобальных, имперских амбиций, сосредоточением в «ядре», возможностью сделки с Западом относительно лимитроф.

Глобальные альтернативы


Если у России отсутствует собственный глобальный проект, а это сегодня выглядит действительно так, стоит обратить внимание на то, какие глобальные альтернативы существуют. Их немного, фактически нет. И самой первой следует назвать коллективный Запад, возглавивший процесс глобализации, подчинивший его своим интересам и доведший до необратимого состояния.

Политолог Святослав Каспэ дает, на наш взгляд, реалистичную характеристику планетарной роли западного проекта:

«Империя Запада достигла качественно завершенной (и количественно нарастающей) универсальности», пронизав своими сетями и охватив инфраструктурой весь обитаемый мир. У нее нет границ – не только интенционально, но и фактически, нет альтернативных, то есть сопоставимых по мощи центров силы… В плане имперского строительства глобализация завершена – в том смысле, что не осталось географически зон или социальных процессов, которые в принципе не входили бы в сферу влияния и интересов империи. Все, происходящее сегодня в мире, является внутренним делом глобальной империи Запада…»[3].

Но эта оценка, казавшаяся еще десять лет назад практически неоспоримой, сегодня не выглядит таковой; во всяком случае, появились существенные нюансы. Во-первых, стали заметны признаки «имперского перенапряжения» в ядре западного мира: это и системные проблемы в ЕС, и Брекзит, и избрание президентом США Дональда Трампа.

Конечно, это далеко не «падение империи», но переконфигурация, перераспределение полномочий, сосредоточение для того, чтобы, пережив кризисный этап, перезапустить систему, многократно умножив ее технологическую, экономическую, финансовую и военную мощь. Упадок глобальной империи Запада, возникновение многополярного мира, в силу понятных причин, – ожидаемые многими, особенно в России, но все же потенциальные события, которые не следует воспринимать как свершившийся факт.

Тем не менее, еще одна глобальная альтернатива возникает. Это Китай и его инициатива «Один пояс – один путь». Основные ее принципы и цели были недавно озвучены председателем КНР Си Цзиньпином на международном экономическом форуме в Пекине.

Китай предлагает масштабный проект соразвития – в экономике, промышленности, образовании, логистической инфраструктуре, гуманитарной сфере.

Его преимущество в том, что для многих участников он привлекателен отсутствием, по крайней мере на данном этапе, идеологических претензий и ценностных притязаний. Да, он китаецентричен, но в нем пока не видно раздражающего западного высокомерия и слишком уж очевидного лицемерия. Китай вежлив, осторожен, не подвержен спешке и эмоциям, но настойчив, что вкупе с колоссальными финансовыми и инвестиционными возможностями делает его глобальную инициативу весьма реалистичной, особенно для малых и средних стран.

Что остается России в условиях отсутствия собственного глобального предложения? Либо присоединиться к одному из уже существующих, либо лавировать между ними. Иллюзии о равноправном включении России в коллективный Запад, кажется, должны были исчезнуть после событий в Грузии в 2008 г. и в Украине в 2014 г. Китайский же проект для России тоже не может быть панацеей в силу серьезной разницы в экономическом и демографическом потенциале. Это значит, что Россия будет вынуждена лавировать, по возможности не вовлекаясь критически ни в один из предлагаемых проектов. Видимо, осознание этого и стоит за образом «Острова России» и концепцией «цивилизационного реализма». Россия слишком слаба, чтобы позволить себе быть полностью включенной в орбиту других глобальных проектов, но слишком сильна, чтобы пассивно наблюдать, как они разворачиваются, нередко неся прямую угрозу национальным интересам.

Белорусский сюжет


Российско-белорусский интеграционный проект можно назвать своеобразной лакмусовой бумагой, диагностирующей внешнеполитическую позицию России и настроения ее элит в отношении самого чувствительного для нее пространства – постсоветского «ближнего зарубежья». Как бы не воспринималась Беларусь российскими теоретиками и практиками от геополитики – в качестве ключевого союзника в Восточной Европе, типичного «лимитрофа» или даже «нахлебника» – все это отражение внутрироссийского самоощущения. Или это понимание того, что Россия страна, у которой кроме армии и флота действительно могут быть союзники, или это циничная realpolitik, или это собственные комплексы и неудачи, транслируемые на других.

Мнение авторов Валадайской записки тоже можно рассматривать в там ключе. Там присутствует надежда на то, что России все-таки удастся договориться с Западом, а Беларусь и отношения с ней ставятся в зависимость от условий этой договоренности. По сути, могут быть разменной монетой:

«Трудность для российско-белорусского союза сейчас заключается в том, что расширение НАТО остановлено, а регион, включающий в себя Калининградскую область, Белоруссию, страны Прибалтики и Польшу, российское руководство не рассматривает как наиболее угрожаемый, что хорошо видно из военного строительства последних лет. При сравнительном снижении ценности союза его привычные механизмы начинают давать сбои. Гипотетическая договоренность России, США и ключевых стран ЕС о новой системе европейской безопасности может стать для политической модели Белоруссии еще более серьезным вызовом, чем текущие экономические трудности».

В более откровенной форме эту позицию в свое время озвучил упомянутый выше Святослав Каспэ:

«Мы не менее Запад, чем Америка… Решением может быть только сильное действие, против которого никто на Западе не то, что не сможет возражать, но которое Запад будет вынужден бурно приветствовать и за которое ему придется благодарить… Демонтировать режим Лукашенко и добиться демократизации Белоруссии – и ведь таким образом осуществленная ее демократизация гарантированно не окажется националистически-антироссийской»[4].

Также и упомянутый Сергей Караганов полагал, что «нет никакой военной пользы и от Белоруссии… Территориально НАТО России не угрожает. Даже если бы и угрожало, то с военной точки зрения это абсолютно недееспособный союз».

Понятно, что это далеко не весь спектр мнений о Беларуси и союзе с ней в России, но завышенные ожидания от некой возможной «сделки» с Трампом, победы Марин Ле Пен и т.д. в российском медийном пространстве и экспертном сообществе со стороны были очень заметны. А это говорит о том, что для России все же очень важно это внешнее признание со стороны Запада.

В Беларуси это, конечно, не остается без внимания. Хотя бы потому, что западное внешнее признание и гипотетическая «сделка» могут быть чреватыми для страны и ее руководства.

Если у России нет своей глобальной миссии, осознания ценности и исключительной важности интеграции, прежде всего, с ближайшими соседями, то эти соседи предпочитают напрямую выстраивать отношения с глобальными центрами силы.

И мы видим это на примере Беларуси. Здесь прекрасно понимают, что особой перспективы для страны на Западе нет, «оттепель» последнего времени носит временный характер и, в основном, ограничивается дипломатической риторикой. Стратегические ставки белорусское руководство уже делает на Китай. Как минимум, можно вспомнить два проекта: Китайско-белорусский индустриальный парк «Великий камень» и создание с помощью китайских технологий РЗСО «Полонез».

Это не значит, что Беларусь сознательно «уходит», «разворачивается» от России. Просто страна с ее экспортно-ориентированной экономикой, промышленным и человеческим потенциалом необходимо должна быть частью чего-то бóльшего. Ранее таким бóльшим во всех смыслах был Советский Союз – это и огромный рынок сбыта, и колоссальное социальное пространство для роста, и фабрика смыслов, позволявшие белорусам ощущать себя не маленькой восточноевропейской нацией, а частью большого глобального проекта. Сегодня, когда такого проекта у России нет, динамика развития ЕАЭС недостаточна и ограничена только экономикой, Беларусь будет вынуждена вовлекаться в тот проект, который хоть в какой-то мере отвечает социокультурным кодам, заложенным еще в советское время.

Цивилизационный «реализм» или «дезертирство»?


Какое основание имеет «консервативный» или «цивилизационный» реализм? Это представление о том, что сегодня у России есть «высокий геополитический статус» и этот статус обеспечивает право на признание цивилизационного суверенитета. Действительно, успехи России в модернизации вооруженных сил и эффективное использование их в украинском и сирийском кризисах очевидно. Но означает ли это долговременный стратегический успех? События в Сирии еще очень далеки от своей развязки и там надо быть крайне осторожными, чтобы избежать афганского сценария. Грузино-осетинский конфликт 2008 г. и продолжающийся украинский кризис вряд ли можно однозначно записать в актив России хотя бы потому что, это эти проблемы создаются именно у границ России, вытягивая из нее ресурсы. Фронт противостояния все еще здесь, а не, скажем, у границ США, например, в Мексике или как когда-то – на Кубе.

Для того, чтобы говорить всерьез о «Вене 1815 года», совершенно недостаточно одного «Бородино», она может быть только после «Парижа 1814-го», так же как и «новая Ялта» возможна только после «Берлина 45-го». Западные партнеры как раз и являются настоящими реалистами, уважающими только силу и волю к победе, а это значит, что приглашение заключить «сделку» поступит только тогда, когда Россия от обороны перейдет к наступлению. Пока же Россия пусть и успешно, но все-таки защищается.

Достаточно ли этого? Если мы ведем речь о социальных организмах (социорах) уровня цивилизаций, претендуя на формирование собственной, то без необходимой шкалы целеполагания цивилизационное развитие обречено зайти в тупик. Первая цель социора – самосохранение и защита, с чем, повторим, Россия успешно справляется. Достигнув этой цели, можно переходить ко второй – сосредоточению, подготовке перехода на новый уровень. Затем следует третья – цивилизационный прорыв, имеющий глобальное влияние.

Сосредоточение, выравнивание баланса между внешней и внутренней политикой, между политикой и экономикой, гармонизация интеграционных проектов – необходимая, естественная стадия развития. Но длительное консервирование статуса-кво периода сосредоточения чревато «цивилизационной недостаточностью», а уклонение от осмысления себя в качестве глобального субъекта может оказаться не геополитическим «реализмом», а «дезертирством».

В этом случае России действительно грозит судьба повторения исторического пути Турции, который, на наш взгляд, все же не является достойным образцом для подражания.

Во-первых, взяв курс на построение гомогенного национального государства, Турция не избежала кровавых эксцессов, таких как геноцид армян. Проблемы с курдами существуют до сих пор.

Во-вторых, отказ от «бремени империи» привел современную Турцию к статусу всего лишь одной из региональных держав Ближнего Востока, ведущей жесткую конкурентную борьбу с Израилем, Ираном и Саудовской Аравией. Вряд ли исключительное положение России в Евразии можно и нужно разменять на такую же модель, а она логически следует из установки на построение национального государства европейского типа и отказ от глобального мировидения.

Совершенно непродуктивным видится негативное отношение к советскому опыту глобального проектирования. Советский проект, нравится это кому-то или нет, был вершиной геополитического могущества исторической России и отношение к нему необходимо избавлять от травматического шока, вызванного его распадом. Распад, кстати сказать, произошел не от чрезмерного перенапряжения сил для поддержания участия в глобальной игре, а от внутренней установки части элит, прежде всего российских, «дезертировать» от участия в Союзе и стать частью западного проекта. Сегодня мы наблюдаем крах этой иллюзии, на ее руинах оформляется цивилизационный реализм, но для завершенного целеполагания необходимо нечто большее.

На наш взгляд, именно об этом в правильном ключе говорит директор Центра политической конъюнктуры Алексей Чеснаков: «Правительство и независимые эксперты должны в первую очередь ставить масштабные цели. И даже просто научиться мечтать. Мы же помним, как создавалась великая страна, чей опыт внедрения пятилетних планов переняла и переосмыслила Япония. Мы все помним Уэллса, который описывал знаменитого «кремлевского мечтателя». У того мечтателя была стратегия. С высокими целями. Подкрепленная амбициями, уверенностью в своей правоте, умением претворять планы в жизнь. Такая, какой стратегия и должна быть. Тем более что мечтать есть о чем. Одни только огромные неосвоенные пространства Арктики и Сибири дают почву для размышлений».

Если Россия начинает «мечтать», то такие «мечты» заразительны для окружающих народов и стран в гораздо большей степени, – об этом говорит весь предшествующий исторический опыт, – чем просто «реализм», отличие которого от англо-саксонского или китайского гегемонизма не так очевидно.

Сверхновая Россия


Успешная цивилизация всегда сочетает «реализм» и «мечты», локальный уровень и глобальный горизонт. Сегодня у России, достаточно окрепшей для того, чтобы теоретически и, самое главное, практически ставить вопрос о собственной цивилизационной идентичности, ее защите и развитии, возникает необходимость выработки адекватного самопознания и происходящего из него целеполагания.

Федор Лукьянов описывает эту необходимость «по ту сторону» империи и государства-нации:

«Возрождается спрос на идеологическую ясность, но все больше заметен и интерес к цивилизационному подходу, который либеральная догма отвергала по причине «реакционности». Для России это крайне существенные изменения, потому что попытка вписать ее после краха Советского Союза в стандартную дихотомию «империя – нация-государство» не удалась. Имперский век завершился, а национальным государством Россия, развивавшаяся столетиями как общность наднациональная, стать без тотального слома не может. Поэтому дискуссия в категории цивилизаций куда более соответствует особенностям России и ее взаимоотношений с соседями и на западе, и на востоке. Становление цивилизационной идентичности – и есть осознание себя, которое необходимо России в ближайшее время»[5].

Это осознание неизбежно приведет нас к истокам России как цивилизации. К тому, что составляет ее сущность. И тут можно позволить себе немного метафизики, поскольку внутри ядра любой устойчивой цивилизации всегда находятся некие высшие смыслы и сверхцели. Лучше всего, на наш взгляд, об этой сущности сказал исследователь феномена русской святости Владимир Топоров:

«сакральность (или даже гиперсакральность) древнерусской традиции проявляется прежде всего в том, что 1) все должно быть в принципе сакрализовано, вырвано из-под власти злого начала и – примириться с меньшим нельзя – возвращено к исходному состоянию целостности, нетронутости, чистоты; 2) существует единая и универсальная цель («сверхцель»), самое заветное желание и самая сокровенная мечта-надежда – святое царство (святость, святая жизнь) на земле и для человека; 3) сильно и актуально упование на то, что это святое состояние может быть предельно приближено в пространстве и времени к здесь и сейчас»[6].

Каким бы излишне «мечтательным» не казался такой подход к определению цивилизационной сущности России, но именно эти элементы мы можем наблюдать во всех проектах, выводивших ее на вершину развития: Святая Русь, Москва – Третий Рим и Советский Союз. Нетрудно заметить, что во всех из них присутствовала некая универсальная, «глобальная» амбиция, пестуемая в неблагоприятные периоды истории в глубинах культуры, но выходящая на политическую арену при первой же возможности. И в этом, на наш взгляд, кроется ключ к пониманию того, как возможно помыслить Сверхновую Россию, конкретные контуры которой можно и нужно обсуждать уже сейчас.


Алексей Дзермант, научный сотрудник Института философии НАН Беларуси (Минск)


[1] Михаил Ремизов. Русские и государство. Национальная идея до и после «крымской весны». Москва: Эксмо, 2016. С. 95-96.

[2] Андрей Цыганков. Сосредоточение не по Горчакову // Россия в глобальной политике. Спецвыпуск: Консерватизм во внешней политике: XXI век. Май, 2017. С. 104.

[3] Святослав Каспэ. Содружество варварских королевств. Независимые государства в поисках империи // Полития № 1 (48). 2008. С. 23.

[4] Святослав Каспэ. Содружество варварских королевств. Независимые государства в поисках империи. С. 24-25.

[5] Федор Лукьянов. Консерватизм эпохи нестабильности // Россия в глобальной политике. Спецвыпуск: Консерватизм во внешней политике: XXI век. Май, 2017. С. 10-11.

[6] Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. . Т. 1: Первый век христианства на Руси. Москва: «Гнозис» — Школа «Языки русской культуры», 1995. С. 8-9.

Комментарии
15 Августа
РЕДАКТОРСКая КОЛОНКа

Санкции США создают новые риски для стран ЕАЭС, но Беларусь и Казахстан могут выиграть.

Инфографика: Сухопутные войска США в Европе
инфографика
Цифра недели

$272,3 млн

составил торговый оборот между Казахстаном и Кыргызстаном в январе-мае 2017 г., что на 38,4% выше, чем за аналогичный период 2016 г. – Правительство Казахстана